<< Главная страница

Марина Цветаева. Мои Службы



ПРОЛОГ
Москва, 11-го ноября 1918 г.
- Марина Ивановна, хотите службу? Это мой квартирант влетел, Икс, коммунист, кротчайший и жарчайший.
- Есть, видите ли, две: в банке и в Наркомнаце... и, собственно говоря (прищелкивание пальцами)... я бы, со своей стороны, Вам рекомендовал...
- Но что там нужно делать? Я ведь ничего не умею.
- Ах, все так говорят!
- Все так говорят, я так делаю.
- Словом, как вы найдете нужным! Первая - на Никольской, вторая здесь, в здании первой Чрезвычайки.
- Я:-?!
- Он, уязвленный
- Не беспокойтесь! Никто вас расстреливать не заставит. Вы только будете переписывать.
Я: - Расстрелянных переписывать?
Он, раздраженно: - Ах, вы не хотите понять! Точно я вас в чрезвычайку приглашаю! Там такие, как вы, и не нужны...
Я: - Вредны.
Он: - Это дом Чрезвычайки, Чрезвычайка ушла. Вы наверное знаете, на углу Поварской и Кудринской, у Льва Толстого еще... щелк пальцами)... дом...
Я: - Дом Ростовых? Согласна. А учреждение как называется?
Он: - Наркомнац. Народный Комиссариат по делам национальностей.
Я: - Какие же национальности, когда Интернационал?
Он, почти хвастливо: - О, больше, чем в царские времена, уверяю вас!.. Так вот. Информационный отдел при Комиссариате. Если вы согласны, я сегодня же переговорю с заведующим. (Внезапно усомнившись) - Хотя, собственно говоря...
Я: - Постойте, а это не против белых что-нибудь? Вы понимаете...
Он: - Нет, нет, это чисто механическое. Только, должен предупредить, пайка нет.
Я: - Конечно, нет. Разве в приличных учреждениях?..
Он: - Но будут поездки, может быть, повысят ставки... А в банк вы решительно отказываетесь? Потому что в банке...
Я: - Но я не умею считать.
Он, задумчиво: - А Аля умеет?*
Я: - И Аля не умеет.
Он: - Да, тогда с банком безнадежно... Как вы называете этот дом?
Я: - Дом Ростовых.
Он: - Может быть, у вас есть "Война и мир"? Я бы с удовольствием... Хотя, собственно говоря...
Уже лечу, сломя голову, вниз по лестнице. Темный коридор, бывшая столовая, еще темный коридор, бывшая детская, шкаф со львами... Выхватываю первый том "Войны и мира", роняю по соседству второй том, заглядываю, забываю, забываюсь...

-----
- Марина, а Икс ушел! Сейчас же после вашего ухода! Он сказал, что он на ночь читает три газеты и еще одну легкую газетку и что "Войну и мир" не успеет. И чтобы вы завтра позвонили ему в банк, в 9 часов. А еще, Марина (блаженное лицо), он подарил мне четыре куска сахара и кусок - вы только подумайте! - белого хлеба!
Выкладывает.
- А что-нибудь еще говорил, Алечка?
- Постойте... (наморщивает брови)... да, да, да! Са-бо-таж... и еще спрашивал про папу, нет ли писем. И такое лицо, Марина, сделал... гримасное! Точно нарочно хотел рассердиться... ------- 13-го ноября (хорош день для начала!). Поварская, дом 1р. Соллогуба, "Информационный отдел Комиссариата по делам Национальностей".

----------------
* Але 4 с половиной года (примеч. М. Цветаевой).

Латыши, евреи, грузины, эстонцы, "мусульмане", какие-то Мара-Мара", "Эн-Дунья", - и все это, мужчины и женщины в кацавейках, с нечеловеческими (национальными) носами и ртами. А я-то, всегда чувствовавшая себя недостойной этих очагов (усыпальниц!) Рода. (Говорю о домах с колонистами и о своей робости перед ними.)

---------
14-го ноября, второй день службы.
Странная служба! Приходишь, упираешься локтями в стол (кулаками в скулы) и ломаешь себе голову: чем бы таким заняться, чтобы время прошло? Когда я прошу у заведующего работы, я замечаю в нем злобу.
---------
Пишу в розовой зале, - розовой сплошь. Мраморные ниши окон, две огромных завешенных люстры. Редкие вещи (вроде мебели!) исчезли.
----------
15-го ноября, третий день службы.
Составляю архив газетных вырезок, то есть: излагаю своими словами Стеклова, Керженцева, отчеты о военнопленных, продвижение Красной Армии и т.д. Излагаю раз, излагаю два переписываю с "журнала газетных вырезок" на "карточки"), потом наклеиваю эти вырезки на огромные листы. Газеты тонкие, шрифт еле заметный, а еще надписи лиловым карандашом, а еще клей, - это совершенно бесполезно и рассыпется в прах еще раньше, чем сожгут.
Здесь есть столы: эстонский, латышский, финляндский, молдаванский, мусульманский, еврейский и несколько совсем нечленораздельных. Каждый стол с утра получает свою порцию вырезок, которую затем, в течение всего дня, и обрабатывает. Мне все эти вырезки, подклейки и наклейки представляются в виде бесконечных и исхищреннейших вариаций на одну и ту же, очень скудную тему. Точно у композитора хватило пороху ровно на одну музыкальную фразу, а исписать нужно было стоп тридцать нотной бумаги, - вот и варьирует: варьируем.
Забыла еще столы польский и бессарабский. Я, не без основания, "русский" (помощник не то секретаря, не то заведующего).
Каждый стол - чудовищен.
Слева от меня - две грязных унылых еврейки, вроде селедок, вне возраста. Дальше: красная, белокурая - тоже страшная, как человек, ставший колбасой, - латышка: "Я эфо знала, такой миленький. Он уцастфофал в загофоре и эфо теперь пригофорили к расстрелу. Чик-чик"... И возбужденно хихикает. В красной шали. Ярко-розовый жирный вырез шеи.
Еврейка говорит: "Псков взят!" У меня мучительная надежда: "Кем?!!"' Справа от меня - двое (Восточный стол). У одного нос и нет подбородка, у другого подбородок и нет носа. (Кто Абхазия и кто Азербайджан?) За мной семнадцатилетнее дитя - розовая, здоровая, курчавая (белый негр), легко-мыслящая и легко-любящая, живая Атснаис из "Боги жаждут" Франса, - та, что так тщательно оправляла юбки в роковой тележке, - " fiere de mourier comme une Reine de France."
Еще - тип институтской классной дамы ("завзятая театралка"), еще - мирная дородная армянка (грудь прямо в подбородок, не понять: где что), еще ублюдок в студенческом, еще эстонский врач, сонный и пьяный от рождения... Еще (разновидность!) - унылая латышка, вся обсосанная. Еще...
-----------

(Пишу на службе.)
Опечатка:
"Если бы иностранные правительства оставили в покое русский народ" и т. д. " Вестник Бедноты", 27-го ноября, No 32.
Я, на полях: "Не беспокойтесь! Постоят-постоят-и оставят!"

------

Пересказываю, по долгу службы, своими словами, какую-то газетную вырезку о необходимости, на вокзалах, дежурства грамотных:
"На вокзалах денно и нощно должны дежурить грамотные, дабы разъяснять приезжающим и отъезжающим разницу между старым строем и новым".
Разница между старым строем и новым:
Старый строй: - "А у нас солдат был"... "А у нас блины пекли" ... "А у нас бабушка умерла".

----------------------
Только поздней поняла: "взят - конечно: нами!" Если бы белыми - так "отдан" (примеч. М. Цветаевой). 2 Готовая умереть, как французская королева (фр.).

Солдаты приходят, бабушки умирают, только вот блинов не пекут.

-------------

Встреча.
Бегу в Комиссариат. Нужно быть к девяти, - уже одиннадцать - стояла за молоком на Кудринской, за воблой на Поварской, за конопляным на Арбате.
Передо мной дама: рваная, худенькая, с кошелкой. Равняюсь. Кошелка тяжелая, плечо перекосилось, чувствую напряжение руки.
- Простите, сударыня - Может быть, вам помочь?
Испуганный взгляд:
- Да нет...
- Я с удовольствием понесу, вы не бойтесь, мы рядом пойдем.
Уступает. Кошелка, действительно, чертова.
- Вам далеко?
- В Бутырки, передачу несу.
- Давно сидит?
- Который месяц.
- Ручателей нет?
- Вся Москва - ручатели, потому и не выпускают.
- Молодой?
-Нет, пожилой... Вы, может быть, слышали? Бывший градоначальник, Дский.
------------

С Дским у меня была такая встреча. Мне было пятнадцать лет, я была дерзка. Асе было тринадцать лет, и она была нагла. Сидим в гостях у одной взрослой приятельницы. Много народу. Тут же отец. Вдруг звонок: Дский.
(И ответный звонок: "Ну, Дский, держись!")
Знакомимся. Мил, обаятелен. Меня принимает за взрослую, спрашивает, люблю ли я музыку, И отец, памятуя мое допотопное вундеркиндство:
- Как же, как же, она у нас с пяти лет играет!
Дский, любезно:
- Может быть, сыграете?
Я, ломаясь:
- Я так все перезабыла... Боюсь, вы будете разочарованы...
Учтивость Дского, уговоры гостей, настойчивость отца, испуг приятельницы, мое согласие.

--------------
* Моей сестре (примеч. М. Цветаевой).

- Только разрешите, для храбрости, сначала с сестрой в четыре руки?
- О, пожалуйста.
Подхожу к Асе и, шепотом на своем языке:
- Wi(р1)rweе (реш]ide[re]nT nlei[pet] te[pe]r spi[pi]...
Ася не выдерживает.
Отец: - Что это вы там, плутовки?
Я - Асе: "Гаммы наоборот!"
Отцу:
- Это Ася стесняется.

----------

Начинаем. У меня в правой руке ре, в левой до (я в басах). У Аси - в левой руке ре, в правой до. Идем навстречу (я слева направо, она справа налево). При каждой ноте громогласный двуголосный счет; раз и, два и, три и... Гробовое молчание. Секунд через десять неуверенный голос отца:
- Что это вы, господа, так монотонно? Вы бы что-нибудь поживее выбрали.
В два голоса, не останавливаясь:
- Это только сначала так.

-----------

Наконец, моя правая и Асина левая - встретились.
Встаем с веселыми лицами.
Отец - Дскому: "Ну, как вы находите?"
И Дский, и свою очередь вставая: "Благодарю вас, очень отчетливо".

- ----------

Рассказываю. По ее просьбе называю себя. Смеемся.
- О, он не только к шуткам был снисходителен. Вся Москва...
На углу Садовой прощаемся. Снова под тяжестью кошелки перекашивается плечо.
- Ваш батюшка умер?
- До войны.
- Уж и не знаешь, жалеть или завидовать.
- Жить. И стараться, чтобы другие жили. Дай вам Бог!
- Спасибо. И Вам
.Институт.
Думала ли я когда-нибудь, что после стольких школ, пансионов и гимназий, буду отдана еще и в Институт?! Ибо я в Институте и именно отдана (Иксом).
Прихожу между 11 ч. и 12 ч. каждый раз сердце обмирает; у нас с Заведующим одни привычки (министерские!). Это я о главном Заведующем, - Мре, своего собственного, Иванова, пишу с маленькой буквы.
Раз встретились у вешалки, - ничего. Поляк: любезен, Да я по бабушке ведь - тоже полячка.
Но страшнее заведующего - швейцары. Прежние, кажется, презирают. Во всяком случае, первые не здороваются, а я стесняюсь. После швейцаров главная забота не спутаться в комнатах. Мой идиотизм на места.) Спрашивать стыдно, второй месяц служу. В передней огромные истуканы-рыцари. Оставлены за ненужностью... никому, кроме меня. Но мне нужны, равно как я, единственная из всех здесь, им сродни. Взглядом прошу защиты, из-под забрала отвечают. Если никто не смотрит, тихонько глажу скованную ногу. (Втрое выше меня.)
Зала.
Вхожу, нелепая и робкая. В мужской мышиной фуфайке, - как мышь. Я хуже всех здесь одета, и это не ободряет. Башмаки на веревках. Может быть, даже есть где-нибудь шнурки, но... кому это нужно?
Самое главное: с первой секунды Революции понять: Все пропало! Тогда - все легко.
Прокрадываюсь. Заведующий (собственный, маленький) - с места:
- Что, товарищ Эфрон, в очереди стояли? - В трех. - А что выдавали? " Ничего не выдавали, соль выдавали. - Да, соль это тебе не сахар!
Ворох вырезок. Есть с простыню, есть в строчку. Выискиваю про белогвардейцев. Перо скрипит. Печка потрескивает.
- Товарищ Эфрон, а у нас нынче на обед конина. Советую записаться.
- Денег нет. А вы записались?
- Какое!
- Ну что ж, будем тогда чай пить. Вам принести?


далее: -------- >>

Марина Цветаева. Мои Службы
   --------
   ----------
   ---------------
   --------------------


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация